Promesa

Я так не хотел вспоминать ничего плохого, что многое забыл… Хочу сказать сразу: играть в Promesa было очень больно. Медленное хождение по локациям заставляет додумывать больше, чем хотелось бы, и это делает опыт более болезненным. По ощущениям это будто зайти в квартиру любимой бабушки, которая умерла буквально вчера. Всё вокруг пропитано воспоминаниями, от которых хочется одновременно убежать и остаться. Звуки терзают душу, записки дедушки выворачивают её наизнанку. В игре очень много пространства для мыслей, и из-за этого 45 минут прохождения тянутся как вечность. Это произведение словно создано, чтобы увековечить память о дедушке, бабушке и детстве автора, но попутно разбивает вам сердце и оставляет наедине с этими мыслями. https://steamcommunity.com/sharedfiles/filedetails/?id=3620735031

Настоящее произведение искусства, стыдливо-гордо скрывающееся под личиной видеоигры - оно хочет громко заявить о себе, и вполне делает это, но тут же спустя секунду понижает голос до шёпота, слышимого лишь разумом создателя. Искусство это про старость, воспоминания о доме, которого либо уже нет, либо он настолько неизменен и спустя твоё поколение, что сам лишь этот факт вызывает горькую смесь из разочарования и неверия, что навевает мысли об иллюзии, застившей твои очи. Очень двоякие чувства. Вроде и облегчение, а вроде и... Виды, показываемые создателем, и то, как он это делает, ясны и понимаемы донельзя. Не словами, но чувствами и ощущениями, которые постепенно приходят к тебе по мере старения. И эти чувства, словно вирус, передаются и тебе через монитор и наушники: аудиодизайн и постановка кадров здесь одинаково шикарны и напоминают по общей аудио-визуальной композиции фильмы именитых и нишевых режиссёров, которые снимают то, что направлено прежде всего на ощущения и чувства зрителя. Например: когда вид неспеша спускается с небес на родной двор старца, успевая запечатлеть неизменную стену и краешек внутреннего интерьера квартиры через окошко, прежде чем потухнуть; когда сквозь из пучины тьмы, напоминающей пещеру, летим и видим, словно наш родной город, будто кошмар, пляшет в языках пламени, расплываясь - когда приходит осознание, что это плотный ливень на свете уличных фонарей - на множество частиц, оные перемежаются, словно стёклышки, отбрасывая тени событий из жизни людей: уютный кухонный интерьер в тёплых тонах, промёрзгло-синяя спальня, навевающая сон во сне, и многое-многое другое - например, двор из отдалённых криков детей, играющих в мяч, - абсолютно всё воздействует на сознание, захватывая его целиком и полностью. Все спят - ночь и ливень на улице, но мы на небесах и видим будущее и прошлое среднестатистического человека нашего родного города: игра в мяч во дворе, ужин дома за громким семейным застольем и холодная, тихая кровать. Колесо сансары делает оборот. Цикл повторяется. И каждый раз, когда мне показывают родные места этого старца, когда рассказывают его чувства, я это настолько ярко понимаю и сердцем и памятью, что начинаю невольно кивать, словно и сам только-только сбежал из дома престарелых и от этого вечного бубнежа старух, играющих в домино, шашки или "бочонки", наконец оказавшись в родной, но уже пустующей и пыльной квартире, лишь для того, чтобы сесть от скуки раскладывать пасьянс на стареньком компьютере, пялясь в толстый, маленький экран. Когда старец мне говорит, что его уже ничего не радует, что он всё забывает, и жалуется, что он желает остаться здесь, быть сильным и помнить всё; говорит, что прежде у него была изумительная память, - я это понимаю сердцем. Но, в будущем, когда и сердце начнёт давать сбой, и память тоже начнёт рассыпаться на мириады осколков, этого я не смогу понять ни сердцем, ни памятью, всячески отвергая. Эта игра напоминает одну большую гравюру - ты смотришь и предельно ясно видишь все детали, которые нарисованы настолько чётко, что и в будущем, став старцем, трогая картину наощупь, ты сможешь по бугоркам из давно-засохшей краски понять абсолютно всё, что на ней нарисовано. Виды и образы в игре всплывают из тьмы и в неё же и возвращаются, но тьма того, что ты не помнишь, вокруг того, что отпечаталось настолько чётко, никуда не уйдёт и наконец настигнет тебя, окончательно вогнав во тьму. И те ностальгические образы, которые всплывают перед разумом яркими вспышками, уйдут вместе с тобой навсегда. И создатель, понимая это, возжелал, чтобы воспоминания его дедушки жили вечно в этой игре, запустив которую, он сам и другие люди, смогут вспомнить то, что уже давно в реальности потеряно - по крайней мере, частично.

Зеркало, ностальгия и не-кино Симулятор седативных препаратов пиксельного Андрея Тарковского, в котором скорость движения камеры стоит принять как должное [...ибо любая медлительность и неспешность непереварима не только потребителями игрового контента, неспособными прожить без кнопки SHIFT, но и вообще современностью, требующей от своих служителей двигаться строго на спринте и по заданным траекториям] Здесь нет ускорения. И вообще «движения персонажа» - может быть, «камера» и «движение» это только метафоры чего-то другого. Зато есть очень вкусное освещение и шумы, от которых таешь в наушниках – настолько они кажутся удивительнее того, что каждый день слышишь, но не прислушиваешься. *** ...притормозить, чтобы вслушаться – совсем не в игре, но она подсказывает: «…появившаяся из личного разговора деда и внука, в которой вы путешествуете сквозь их сны и воспоминания». Прислушаться к себе и к Другому – одно и то же. Так или иначе, медленность можно оценить, только если она будет радикальной в своей неудобности – например, при отсутствии кнопки «побыстрее». Или если ты старик. (В этом Promesa словно откликается на завещание своего дальнего предка - The Graveyard) Пустоты, из которых складывается путешествие жизни – очень личные, передаренные Другому в разговоре по душам, вроде рассказов наших дедушек и бабушек об их ежедневном хождении в школу через 30 километров дикой тайги, только ведь это совсем малая часть их истории - наверное, Promesa о чем-то подобном. Галерея дел, чувств, забот, мест и вещей – с почти японской по духу "печальной очарованностью" ими – совершенно ничьими и остраненными, какими они могли бы быть за пределами наших воспоминаний и попыток вжиться в чужие, представив себя на месте тех, кто их собирал – и отпустил на волю, как сны, освободил от себя;...память - рассыпчата, понимание - ограничено. Визуальная лирика жилых пространств, скромных бытовых скитаний ("В итоге... быть странником") и частых переездов: в первый раз открытого места, непривычного, еще не признавшего тебя – и точно такого же много после, отпускающего, опустевшего от пожитков, собранных в картонные коробки и чемоданчики... Promesa («Обещание») – наглядный пример того, как за кажущейся простотой и абстрактностью часто скрывается слишком требовательное, и потому проходимое так, чтобы не дай Бог что-нибудь заметить – оно и вправду заставляет замедлиться, тормозит. Так ли просто поговорить с родным, насколько нужно быть открытым и готовым вслушаться – в себя и в другого – чтобы в конечном счете выдать нечто подобное? А еще здесь есть уровень, где можно витать в облаках. Буквально.